МИР КАК СИМВОЛ: ХУДОЖЕСТВЕННАЯ СИСТЕМА Ф. СОЛОГУБА В РОМАНЕ «ТВОРИМАЯ ЛЕГЕНДА»

SİMGE OLARAK DÜNYA: F. SOLOGUB’UN “YARATILAN EFSANE” ROMANINDA SANATSAL SİSTEM

DOI: https://doi.org/10.66526/buta.2026.v25.i3.01

Севиндж Алиева 1

Доктор философии по филологии, доцент Бакинский славянский университет, Азербайджан ORCID: 0000-0002-6878-6148

Özet

Bu makale, Rus sembolizminin sanatsal özgünlüğünü Fyodor Sologub’un Yaratılan Efsane (Tvorimaya Legenda) adlı romanı üzerinden incelemeyi amaçlamaktadır. Çalışmada Rus sembolizminin oluşum süreci, Batı Avrupa edebî ve felsefî gelenekleriyle ilişkisi ve sembolist estetiğin ulusal düzeydeki yorumlanış biçimleri ele alınmaktadır. Özellikle Rusya’nın

XIX. yüzyıl sonu ile XX. yüzyıl başındaki kültürel ve tarihsel koşullarının şekillendirdiği Gümüş Çağ Rus sembolizminin ayırt edici özellikleri üzerinde durulmaktadır.

İncelemenin merkezinde, sembolist dünya görüşünün ve estetik ilkelerinin temel unsurlarını yansıtan Yaratılan Efsane romanı yer almaktadır. Eserdeki sanatsal mekânın kuruluş ilkeleri, gerçek ile irrasyonel olanın etkileşimi çerçevesinde değerlendirilmektedir. Romanın taşra dünyası, ruhsal sınırlılık ve gündelik sıradanlığın hâkim olduğu bir alan olarak yorumlanırken, bu dünya ampirik gerçekliğin sınırlarını aşmaya yönelen kahramanın iç dünyasıyla karşıtlık içinde sunulmaktadır.

¹ Sevinc ALİYEVA, Doç. Dr., Bakü Slav Üniversitesi, Azerbaycan, ORCID: 0000-0002-6878-6148

Çalışmada ayrıca bilim insanı, sanatçı ve demiurg kimliklerini bir arada taşıyan Georgiy Trirodov karakterine özel önem verilmektedir. Karakterin faaliyetleri, sembolist düşüncede yaratıcı bireyin alternatif bir gerçeklik kurabilen ve varoluşun belirlenmiş sınırlarını aşabilen bir güç olarak kavranışı bağlamında ele alınmaktadır. Sologub’un sanatsal sisteminde yaratıcılık kavramının, ruhsal özgürlüğe ulaşmanın ve ideal ile gerçeklik arasındaki çatışmayı aşmanın temel aracı olduğu ortaya konulmaktadır.

Makalede yalnızlık, ölüm, dönüşüm, mistik bilgi ve yaratıcı edim gibi temel sembolik motifler incelenmektedir. Ayrıca çok katmanlı bir anlam yapısının oluşumuna katkıda bulunan mitopoetik unsurlar, folklorik imgeler ve edebî göndermeler üzerinde durulmaktadır. Maddi ve aşkın varlık düzlemleri arasındaki karşılıklı ilişkiyi mümkün kılan sembolist “tekabüliyetler” anlayışının işlevi de değerlendirilmektedir.

Yaratılan Efsane romanının Rus sembolizminin estetik ilkelerini en tutarlı biçimde yansıtan eserlerden biri olduğu tespit edilmektedir. Eserde yaratıcı birey, sanatsal eylem aracılığıyla nesnel gerçekliğin sınırlılıklarını aşabilen dönüştürücü bir güç olarak kurgulanmaktadır. Sologub’un sanatsal anlayışı, yaşam, ölüm, aşk ve yaratıcılık kategorilerini sembolist bir dünya görüşü içinde bütünleştiren felsefî, mistik ve estetik düşüncelerin sentezine dayanmaktadır.

Araştırmada karşılaştırmalı-tipolojik, yapısal-göstergebilimsel ve poetik-analitik yöntemlerden yararlanılmaktadır. Çalışmanın bilimsel yeniliği, romanın sanatsal sisteminin gerçeklik, irrasyonel başlangıç ve yaratıcılık kategorilerinin karşılıklı ilişkisi temelinde bütüncül bir yapı olarak yorumlanmasında ortaya çıkmaktadır.

Anahtar kelimeler: sembolizm; ikili dünya anlayışı; mistisizm; Gümüş Çağ; yaratıcı kişilik; Georgiy Trirodov; sanatsal sistem

Abstract

This article examines the artistic specificity of Russian Symbolism through an analysis of Fyodor Sologub’s novel The Created Legend. It considers the origins of Russian Symbolism, its links with Western European literary and philosophical traditions, and the distinctive features of its national interpretation. Particular attention is paid to the Silver Age and to the cultural and historical conditions of late nineteenth- and early twentieth-century Russia that shaped the development of Russian Symbolist aesthetics.

The study focuses on The Created Legend as a work that embodies the principal ideological and aesthetic foundations of Symbolist poetics. The analysis explores the organization of the novel’s artistic space through the interaction of reality and the irrational. The provincial setting is interpreted as a sphere of spiritual limitation and everyday banality, contrasted with the protagonist’s inner world and his striving to transcend the boundaries of empirical existence.

Special emphasis is placed on Georgy Trirodov, who combines the roles of scientist, artist, and demiurge. His image is examined within the Symbolist conception of the creative individual as a force capable of shaping an alternative reality and overcoming the determinism of human existence. In Sologub’s artistic system, creativity functions as a means of attaining spiritual freedom and resolving the conflict between ideal aspiration and reality.

The article also analyses such symbolic motifs as solitude, death, transformation, mystical knowledge, and creativity, as well as mythopoetic elements, folkloric imagery, and literary reminiscences that contribute to the multilayered structure of the novel. The role of Symbolist correspondences linking material and transcendent levels of being is also considered. The study employs comparative-typological, structural-semiotic, and poetic-analytical methods. Its scientific novelty lies in interpreting the novel’s artistic system as an integrated structure based on the interaction of three fundamental categories: reality, the irrational principle, and creativity. The study concludes that The Created Legend represents a consistent embodiment of Russian Symbolist aesthetics, in which the creative personality appears as a transformative force capable of overcoming the limitations of objective reality through artistic

creation.

Keywords: symbolism, dual-world structure, mysticism, Silver Age, creative personality, Georgy Trirodov, artistic system.

Введение

Возникновение русского символизма в конце XIX – начале XX века стало одним из наиболее значительных явлений в истории русской литературы. Формирование символистской эстетики происходило под воздействием западноевропейской литературы и философии, прежде всего французской поэзии П. Верлена, А. Рембо и С. Малларме, а также философских идей А. Шопенгауэра и Ф. Ницше. Вместе с тем русский

символизм не являлся простым продолжением западноевропейской традиции. Русские символисты стремились обнаружить национальные истоки своей эстетики в русской поэзии, прежде всего в творчестве А. Фета, Ф. Тютчева и К. Фофанова (Соколов, 2002: 43). Таким образом, формирование русского символизма следует рассматривать как сложный процесс взаимодействия западноевропейских художественно-философских идей с национальной литературной традицией. В то же время русский символизм периода «Серебряного века» имел свои отличительные особенности. Главным образом, это сказалось на его делении по хронологическому признаку на «Старших символистов» (В.Я.Брюсов, Н.М.Минский, З.И.Гиппиус, Ф.К.Сологуб, Д.С.Мережковский и некоторые другие) и «Младо-символистов» (А.Блок, А.Белый, Эллис и некоторые другие). В 1894 году в свет выходит первый сборник стихотворений и поэм Брюсова

«Русские символисты» (совместно с критиком-литературоведом А.Миропольским).

В нём впервые были изложены программные установки национального символизма. Эстетические принципы и нормы русского символизма, внедрённые ими в поэзию «Серебряного века», отличались от европейского символизма как минимум по двум основным позициям: ментальности и связи с историко-социальной реальностью, специфичной для России на рубеже XIX-XX веков.

Одним из выдающихся представителей поколения «старших символистов» был Ф. Сологуб. Его лирика обширна, и в ней поставлено множество разноречивых проблем. В русле избранной нами темы считаем необходимым подробнее остановиться прежде всего на романе «Творимая легенда» (Сологуб, 1987). Утопия, которую он, образно выражаясь, сотворил собственными руками, как нельзя лучше иллюстрирует, на наш взгляд, эстетическую программу русских символистов.

Цель настоящего исследования заключается в выявлении специфики художественной системы романа «Творимая легенда» в контексте эстетики русского символизма и в определении роли образа Георгия Триродова в реализации концепции творческой личности как преобразующей силы.

Предмет исследования составляют художественная система романа, символические образы и мотивы, взаимодействие реального и фантастического миров, образ Георгия Триродова, а также соотношение романтических и символистских принципов организации художественного конфликта.

В работе используются сравнительно-типологический, структурно- семиотический и поэтико-аналитический методы. Сравнительно-типологический метод применяется для выявления связи образа Триродова с традицией романтического героя и определения специфики его символистского переосмысления. Структурно- семиотический подход позволяет исследовать систему символических оппозиций и взаимодействие различных уровней художественной реальности. Поэтико- аналитический метод используется при рассмотрении мифопоэтических, фольклорных и интертекстуальных элементов произведения.

Научная новизна исследования определяется не самим обращением к творчеству Ф. Сологуба и роману «Творимая легенда», которые уже достаточно подробно изучены в литературоведении, а предлагаемым рассмотрением взаимосвязи основных компонентов художественной системы произведения. В статье обосновывается положение о том, что художественная структура романа организована вокруг взаимодействия трёх фундаментальных категорий – реальности, иррационального начала и творчества. При этом творчество рассматривается не только как эстетическая деятельность, но и как способ преодоления детерминированности человеческого существования.

Итак, действие в романе разворачивается в одном из маленьких провинциальных городов у реки Скородень. Тяжёлая мрачная обстановка неизменно сопровождает текст всех трёх романов: повсюду скука, грязь, пошлость, сплетни, интриги, пьянство и т.д. Городской пейзаж пронизывает мотив «дорожной пыли», который в эстетической программе Сологуба связан с понятиями чёрта, «дьявольского», «злого начала». Центральный герой, по задумке автора, живёт вне городской пошлости, противостоит ей, горожане не понимают и боятся его. С другой стороны, его образ соотнесен с мотивами кладбища, колдовства, смерти. Всё это напоминает некоторые важные особенности традиционной схемы романтического конфликта.

Вместе с тем здесь очень много типично символических «нормативов». Например, описание усадьбы Триродова буквально пестрит литературными реминисценциями и ассоциациями: две башенки, подземный ход, сложное расположение комнат, тусклый свет – всё это, как нам представляется, отсылает читателя к символическим приёмам готического романа. Стоит присмотреться к тому, что перестройкой дома в романе

занимались «нездешние работники, которых привезли издалека. Они речи нашей не понимали, редко бывали на улицах, имели вид угрюмый, были смуглы, малорослы» (Сологуб, 1987:17). На наш взгляд, данный мотив может рассматриваться как возможная интертекстуальная реминисценция готической литературы, в частности романа Б. Стокера

«Дракула». Сологуб акцентирует восприятие Триродова как «чужого»: «Злые, черные работники Триродова, в народе говорили, с собою ножики носят, во дворах подземные роют ходы. Бритый сам, словно немец, землекопов тоже из чужих мест привез» (Сологуб, 1987:17).

Следует отметить, что одна из важнейших черт анализируемого романа Сологуба – резкое, контрастное соединение реального и фантастического. Один из критиков остроумно заметил: «В жизни бывают кадеты и бывают колдуны (то есть, допустим, что они бывают). Но мы не привыкли видеть вместе кадетов с колдунами» (Тан, 1907:2). Разумеется, для символистской литературы такого рода симбиоз – далеко не новость. Однако та резкость, с которой Сологуб соединил «кадетов с колдунами», зачастую производила в русской литературе ещё при жизни поэта откровенно негативное впечатление. Возможно, именно поэтому роман подвергся довольно суровой критике (Баран, 1993:234-264). Тем не менее, в контексте символической концепции Сологуба любое, быть может, самое неожиданное и смелое соединение реального и фантастического, вполне естественно.

Фигура Георгия Сергеевича Триродова «двоится» аналогично указанной схеме. Триродов – приват-доцент, химик, ученый, изобретатель, руководитель детской колонии. Вместе с тем, он, по мысли автора, также колдун и маг. Стержень этой личности - творчество, творение. Как отмечает Н.Г. Пустыгина, «основой созидающего начала мира Сологуб считает творящую личность, художника, «Единого», преобразующего реальный мир по своему волению» (Пустыгина, 1983: 111).

Ко времени начала работы над этим романом Сологуб имел целостную, законченную концепцию символизма. В чём она заключалась? Цель истинного творчества, по Сологубу, – создание мира нового, свободного от случайностей, детерминированного только волей поэта. Как у большинства романтиков и представителей символистского направления, в основе сологубовской картины мира лежит противопоставление мечты и реальности. Объективный мир представляется как цепь случайностей, «каприз пьяной Айсы» (богини случая). С другой стороны, жизнь человека определяет Ананке (Необходимость). Таким

образом, человек несвободен уже изначально, будучи рожден смертным: «Человек никогда не свободен уже потому, что он рожден» (Сологуб, 1987:41).

Анализируя сологубовскую концепцию творчества, Н.Г. Пустыгина отмечает, что, с точки зрения писателя, возможны два пути к обретению свободы, разрушению объективных времени и пространства, единичному самоутверждению. «Первый из них – это полное одиночество; окруженная «демоническими силами», бесчисленными «не-я», личность может стать свободной только в одиноком существовании. Второй путь, позволяющий одинокой индивидуальности выразить полноту своих ощущений – это создание мира нового, по своему волению, то есть творчество» (Пустыгина, 1983:113).

Таким образом, именно творчество является выходом из извечного конфликта мечты и реальности. Чтобы это подтвердить, Сологуб использует арсенал символики. Например, указанную критиком Пустыгиной оппозицию Сологуб неоднократно описывал через образы Альдонсы и Дульцинеи. Первая – воплощение грубой земной жизни. «Подвиг лирического поэта, – пишет Сологуб, – в том, чтобы сказать тусклой земной обычности сжигающее «нет», поставить выше жизни прекрасную, хотя и пустую от земного содержания форму; силою обаяния и дерзновения устремить косное земное к воплощению в эту прекрасную символистскую форму» (Сологуб, 1914:160).

Триродов устами автора своеобразно, на наш взгляд, воплощает сологубовскую концепцию символического творчества. С одной стороны, творец – это бесконечно одинокий, противостоящий грубой действительности человек. С другой – побеждающий эту грубую силу своей радужной дон-кихотовской мечтой. А если говорить о формальной (на уровне мотивов) связи образа Триродова с традиционным романтическим героем, то помимо «загадочности», которая с первых же страниц сопровождает его, можно отметить и такие качества, как разочарованность, нелюбовь и недоверие к людям. Правда, Триродов пытается проложить путь к внутренней свободе. Однако такой выбор не удовлетворяет ни писателя, ни его героя. Он ведет лишь к изоляции от людей и мира. Одним из реализованных на практике принципов символизма является такая изоляция, которая, с одной стороны, необходима, с другой, явно тяготит героя.

Но Сологуб-символист, как нам видится, здесь одерживает верх. То есть, за всеми этими, казалось бы, такими реальными событиями и фактами скрывается некий мистический и фантастический смысл. Так, в колонии Триродова живут не только обычные

воспитанники, но и «тихие дети», убитые или умершие и воскрешенные Триродовым (этот мотив связан с образами кладбища, загадочной «Навьей тропы» и т.п.). Эти мотивы становятся знаковыми, так как с их помощью автору легче передать обстановку таинственности. Триродов буквально воплощает смысл символического понятия «творец», стремясь преобразовать действительность посредством собственной воли и творческой энергии. А. И. Михайлов характеризует героя как «демиурга, распоряжающегося миром по своему усмотрению» (Михайлов, 1991: 331).

Будучи в юности активным участником революционного кружка, герой принимает участие в покушении на провокатора и предателя Матова. С помощью изобретенного им самим «химического состава» Триродов уменьшил тело Матова и заключил его в стеклянный куб, который хранил на столе в своей «магической» комнате. Таким образом, Триродов буквально воплощает смысл символического понятия «творец», умерщвляя и воскрешая людей по собственной воле, и, тем самым, берет на себя функции Бога.

Сологуб эксплицирует символистскую идею «соответствий», связи реального и мистического миров. С помощью мифа, фольклорной образности (например, мотива

«чужого»), литературных аллюзий писатель показывает своего героя не просто стремящимся в «иной» мир, а принадлежащим ему. Вот здесь, по нашему мнению, проходит некоторый водораздел между романтическим и символическим конфликтом. В конкретном случае он состоит в следующем: если романтический герой только пытается

«приподнять завесу» реальности, чтобы увидеть за ней вечность, то Триродов уже «знает все тайны», символическое таинственное, точнее сказать, сакральное, открыто для него уже изначально.

Далее, в европейском и русском романтизме апогеем конфликта является, как правило, разрыв героя с Богом, бунт, богоборчество. Сологуб в этом романе тоже не отступает от традиции, однако, его герой выражает свое неприятие Бога не в эмоционально- экспрессивном ключе, а в форме философско-символистской дискуссии. Чрезвычайно важным в связи с этой проблемой представляется эпизод встречи Триродова с князем Эммануилом Осиповичем Давыдовым. Имя таинственного посетителя Триродова намекает на образ Христа. Эммануил – от библейского имени Иммануэль («с нами Бог»), Осипович от Иосиф (имя плотника, обрученного с Девой Марией), а Давыдов от имени царя Давида (Христос – сын Давидов).

В парадоксальных рассуждениях Триродова присутствует противоречие. Выход из философского тупика с помощью символики предлагает сам автор. Во всяком случае, по ходу романного повествования он заверяет нас, что знает два пути в преодолении этого противостояния. Первый из них Сологуб связывает с образом фантастической земли Ойле, на которую Триродов с Елисаветой попадают с помощью волшебного напитка. По идее писателя, Ойле – это символ благоденствия, раскрепощённости, ухода от земных забот. Второй путь – это явление Музы. Если первая открыла героям возможность «жизни без власти и норм», то вторая показала противоречивость мира, тождество противоположностей.

В духе символистской поэтики Сологуб ставит в один ряд и делает равновеликими понятия смерти-жизни-любви-творчества. Его герой поставил перед собою цель, осуществление которой еще никогда не удавалось ни одному романтическому герою – не умереть, а преобразить сам мир. В статье «Демоны поэтов» писатель отмечает, что «всякая поэзия хочет быть лирикою, хочет сказать здешнему, случайному миру нет, и из элементов познаваемого выстроить мир иной, со святынями, “которых нет”» (Сологуб, 1991: 162).

Заключение

Проведённое исследование позволяет определить «Творимую легенду» Ф. Сологуба как произведение, в котором романтическая модель художественного конфликта подвергается последовательной символистской трансформации. Организация романного пространства строится на принципе семантической неустойчивости границы между эмпирическим и иррациональным уровнями бытия, вследствие чего события и образы получают значение, выходящее за пределы непосредственно фабульного содержания. Мифопоэтические мотивы, фольклорные элементы, готические реминисценции и система символических оппозиций формируют многослойную структуру произведения, соответствующую сологубовскому представлению о множественности и взаимопроницаемости реальностей.

Центральным структурно-смысловым элементом этой системы выступает образ Георгия Триродова. Его двойственная природа – учёного и мага, рационального деятеля и носителя сакрального знания – реализует характерный для символистской поэтики принцип совмещения противоположностей. В отличие от романтического героя, пребывающего в состоянии  стремления  к  трансцендентному,  Триродов  наделён  способностью

непосредственно воздействовать на границы между различными уровнями бытия. Его деятельность приобретает демиургический характер, а творчество из сферы эстетического самовыражения превращается в онтологический акт преобразования действительности.

Особое значение приобретает соотношение категорий свободы, творчества и реальности. Сологубовская концепция преодоления детерминированности человеческого существования получает в романе художественную конкретизацию: свобода мыслится не как окончательный выход из мира, а как возможность его пересоздания посредством творческой воли. Именно в этом аспекте образ Триродова наиболее полно выражает эстетическую программу писателя и специфику русского символизма, для которого художественное творчество становится способом постижения и преобразования бытия.

Литература

Баран, Х. (1993). Федор Сологуб и критики: споры о «Навьих чарах». В Х. Баран, Поэтика русской литературы начала XX века (с. 234–264). Москва: Прогресс– Универс.

Михайлов, А. В. (1991). Проблемы исторической поэтики в истории немецкой культуры. В П. А. Гринцер (Ред.), Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания (сс. 326–391). Наследие.

Пустыгина, Н. Г. (1983). Философско-эстетические взгляды Ф. Сологуба 1906– 1909 гг. и концепция театра «единой воли». Статья первая. Ученые записки Тартуского государственного университета, Вып. 620, с. 107–114. Тарту: Тартуский государственный университет.

Соколов, А. (сост.). (2002). Поэтические течения в русской литературе конца XIX — начала XX века: Литературные манифесты и художественная практика (с. 43–44). Москва: Высшая школа.

Сологуб, Ф. К. (1991). Демоны поэтов. В: Творимая легенда (Т. 2). Москва: Просвещение. 301 с.

Сологуб, Ф. К. (1914). Мечта Дон-Кихота (Айседора Дункан). В: Собрание сочинений (Т. 10). Санкт-Петербург: Сирин. с. 159-163.

Сологуб, Ф. К. (1987). Собрание сочинений в трех томах (Т. 1). Москва: Художественная литература. 350 с.

Тан, В. Г. (Богораз). (1907, 17 декабря). Речи мертвые и живые. Свободные мысли, № 31, с. 2.

Conflict of Interest

The author declares no conflict of interest.

© 2026 The Author(s).

This work is licensed under the Creative Commons Attribution 4.0 International License (CC BY 4.0): https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/